p_syutkin (p_syutkin) wrote,
p_syutkin
p_syutkin

Дорога в хлебный Ташкент

Посмотрел сегодня тему «Этот день в истории» и случайно увидел: Александр Неверов (Александр Сергеевич Скобелев) (1886 — 24 декабря 1923). «Ташкент — город хлебный». Когда-то это произведение было включено в программу средней школы. А вот узнают ли о нем сегодняшние школьники - загадка! Да, и не поймут они никогда, что значило слово ХЛЕБ.


Советская Россия, 1921 год. Засуха иссушила землю Поволжья. Неурожай привёл к массовому голоду. Село Лопатино Бузулукского уезда Самарской губернии. Крестьянская семья потеряла кормильца, с матерью остались трое малолетних детей. Чтобы спасти ослабевших маму и братьев от голода, старший мальчик — Миша Додонов решает ехать в среднеазиатский город Ташкент за продуктами, с собой он берёт и друга Серёжу. Вместе двое подростков уезжают на попутном поезде.




Но это – лишь краткий пересказ. А весь трагизм книги, ощущение времени могут передать только фрагменты текста Неверова. Почитаем их.

***

   Дед умер, бабка умерла, потом - отец. Остался Мишка только с матерью да с двоими братишками. Младшему четыре года, среднему - восемь. Самому Мишке - двенадцать. Маленький народ, никудышный. Один каши просит, другой мельницу-ветрянку ножом вырезает - на конек, вместо игрушки. Мать с голодухи прихварывает. Пойдет за водой на реку, насилу вернется. Нынче плачет, завтра плачет, а голод нисколько не жалеет. То мужика на кладбище несут, то сразу двоих. Умер дядя Михайла, умерла тетка Марина. В каждом дому к покойнику готовятся. Были лошади с коровами, и их поели, начали собак с кошками ловить.

   Крепко задумался Мишка.


***

На бугорке присели отдохнуть. Вытащили тряпички с солью, расстелили на травке. Сережка сказал:
-- У меня соли больше, чем у тебя.
- А хлеб у тебя есть?
- Положила мама четыре картошки.
- Картошкой не наешься, хлеба надо.
- Где я возьму?
Мишка нахмурился.
В мешке у него лежал кусок травяного хлеба. Хорошо, если бы и у Сережки лежал кусок травяного хлеба. Тогда у обоих поровну, а теперь невыгодно. Куснут раза по три - останется половина.



***

Мишка тоже есть хотел. Облизал губы языком, подумал:
- На моей шее будет сидеть.
Вслух сказал:
- Какой ты чудной, Сережка, терпеть не умеешь! Где я возьму хлеба теперь! Приедем в Ташкент, наедимся. Мало будет тебе, свою долю отдам. Разве мне жалко.
А у самого в мешке кусочек травяного хлеба из дому: утаить хотел. Товарища жалко, и себя не хочется обижать. Он, ведь, Мишка, хлопочет везде, ему и пищи больше надо.
Припомнил уговор - пополам делить - рассердился. Связал уговор по рукам и ногам - лучше бы не уговариваться. Вытащил кусочек, нехотя отломил немного.
- На, после отдашь. Теперь на тебе два куска моих. А где у тебя сумка с лаптем?
- На том месте осталась.
- Дурак! Во что теперь хлеб положишь?




***

За станцией дымились жарники. Пахло кипяченой водой, луком, картошкой, жженным навозом.
Тут варили, тут и "на двор" ходили.
Голые бабы со спущенными по брюхо рубахами, косматые и немытые, вытаскивали вшей из рубашечных рубцов. Давили ногтями, клали на горячие кирпичи, смотрели, как дуются они, обожженные. Мужики в расстегнутых штанах, наклонив головы над вывороченными ширинками, часто плевали на грязные окровавленные ногти. На глазах у всех с поднятой юбкой гнулась девка, страдающая поносом, морщилась от тяжелой натуги.
Укрыться было негде.
Из-под вагонов гнали.
Около уборной с двумя сиденьями стояла огромная очередь - больше, чем у кипятильника. Вся луговина за станцией, все канавки с долинками залиты всплошную, измазаны, загажены, и люди в этой грязи отупели, завшивели, махнули рукой.
Приходили поезда, уходили.
Счастливые уезжали на буферах, на крышах.
Несчастливые бродили по станции целыми неделями, метались в бреду по ночам. Матери выли над голодными ребятами, голодные ребята грызли матерям тощие безмолочные груди.




***

 На вокзале в углу под скамейкой лежал татарченок с облезлой головой, громко выговаривал в каменной сырой тишине:
- Ой, алла! Ой, алла!
В другом углу, раскинув руки, валялся мужик вверх лицом с рыжей нечесанной бородой. В бороде на грязных волосках ползали крупные серые вши, будто муравьи в муравейнике. Глаза у мужика то открывались, то опять закрывались. Дергалась нога в распущенной портянке, другая - торчала неподвижно. На усах около мокрых ноздрей сидела большая зеленая муха с сизой головой.
Сережка спросил:
- Зачем он лежит?
Мишка не ответил.
Кусочек выпачканного хлеба около мужика приковал к себе неотразимой силой. Понял Мишка, что мужик умирает, подумал:
- Хорошо, если бы этот кусочек стащить! Народу нет, никто не видит. Татарченок вниз лицом лежит. И увидит - не догонит. Себе можно побольше, Сережке поменьше, потому что он и сам поменьше

***

Поглядел товарищ Дунаев на Мишку, опять усы почесал одним пальцем.
- А ты знаешь, без билета не полагается ездить по железным дорогам?
- Конечно, знаю, куда же деваться? Голодно больно...
- А в Ташкенте чего думаешь делать?
- Поработаю маленько.
- Чего умеешь работать?
- Чего придется. Можа, навоз кому почистить али за плугом ходить...
Покрутил головой Дунаев, самый главный, улыбается.
- Вот что, Михайла Додонов: мальчишка ты ловкий. По правильному я должен наказать тебя за это, чтобы ты еще ловчее был. Завтра будешь дрова таскать вместе с бабами безбилетными. Поработаешь - дальше поедешь. А бесплатно у нас не полагается ездить. Понял?




***

Мужики в углу про Ташкент говорили, упоминали Самаркан. Тоже город, только еще за Ташкентом четыреста верст. Наставил уши Мишка, прислушался. Хлеб очень дешевый в Самаркане, дешевле, чем в Ташкенте. А в самом Ташкенте цены поднимаются и вывозу нет - отбирают. Если к сартам удариться в сторону от Самаркана - там совсем чуть не даром. На старые сапоги дают четыре пуда зерном, на новые - шесть. Какая, прости господи, юбка бабья - и на нее полтора - два пуда. Потому что Азия там, фабриков нет, а народ избалованный на разные вещи. Живет, к примеру, сарт, у него четыре жены. По юбке - четыре юбки, а чай пьют из котлов. Увидят самовар хороший - двенадцать пудов...
Потревожили разговоры хлебные Мишкину голову - защемило, заныло хозяйское сердце. Тут же подумал про юбку:
- Не продам, можа? Вытерплю?
Полтора - два пуда - не шутка. Сразу можно все хозяйство поправить. Уродится к хорошему году - тридцать пудов. Сколько мешков можно насыпать! И себе хватит, и на лошадь останется, если купить.
Закачалась перед глазами спелая пшеница, изогнулась волной под теплым лопатинским ветерком. Стоит Мишка в мыслях хозяином на загоне, разговаривает с мужиками лопатинскими.
- Ну, как, Минька, жать пора?
- Завтра начну.
А вот и мать с серпом, и Яшка брат с серпом. Федька без серпа ползает - маленький...
Обязательно надо терпеть.
Юбку здесь нельзя продавать.

***
А киргизы совсем не страшные, чудные только. Жара смертная, дышать нечем от раскаленных вагонов на станции, они в шубах преют, и шапки у каждого меховые, с длинными ушами. Лопочут не по-нашему: тара-бара, тара-бара - ничего не поймешь! Ходят с кнутами. сидят на карачках. Щупают пиджаки у мужиков, разглядывают самовары, трясут бабьи юбки.
Еропка, мужик маленький, сразу троих привел, кажет часы на ладони, стоит, подбоченившись. Сейчас надует киргизов, потому что Азия - бестолковая.
Светят зубами киргизы, перебрасывают часы с рук на руки, пальцами крышки ковыряют. Еропка кричит в ухо старому сморщенному киргизу:
- Часы больно хорошие - немецкой фабрики!
Киргиз кивает головой.
- "Мириканского" золота! - еще громче кричит Еропка.
Мишка кричит, что есть духу, высовываясь из вагона:
- Продаю!
Киргиз лопочет по-своему, вертит головой.
Еще громче Мишка кричит:
- Пуд!
Еще пуще киргиз вертит головой.
Мишка беспомощно оглядывается. Морщит брови, чтобы найти понятное слово, нарочно ломает слова русские - скорее поймет.
- Пшенич, пшенич! Пуд!
Русский из другого вагона говорит киргизу по-киргизски:
- Пуд!
Киргиз сердито плюется.
- Э-э, урус!

***

На листах железных печенки жареные лежат, головы верблюжьи, потроха бараньи, вареная рыба. Манят четверти топленым молоком, за сердце хватают хлебные запахи.
Треплет Мишка старый отцовский картуз, показывает ножик с ремнем:
- Купи, купи!
Заглядится на печенки с бараньими потрохами, остановится.
- Тетенька, дай голодающему!
Замахнется половником торговка, опять нырнет Мишка в толчею людскую, бегает вокруг киргизов. Оцепят киргизы со всех сторон, такой крик поднимут, и сам Мишка не рад. Кто ножик тащит кто - картуз. Один, самый страшный, с черными зубами, даже за пиджак ухватил. Лопочет, раздевает, чтобы пиджак примерить. Мишка кричит киргизам;
- Дешево я не отдам!
Напялил пиджак киргиз, а вагоны у поезда дернулись...
Вырвал пиджак у киргиза Мишка - ножа нет.
Отыскался ножик - ремень киргизы рвут друг у друга.
Чуть не заплакал Мишка от такой досады.
- Давайте скорее, некогда мне!..


***

С хлебом стало не страшно.
Нес его Мишка около сердца, крепко прижимая. Глаза блестели радостью, губы от нетерпенья подергивались. Хотелось тут же, возле торговок, прямо на базаре, вцепиться голодным ртом в большой каравай, глотать непрожеванными кусками, но есть на базаре было неудобно: рядом кружились голодные беженцы, смотрели на хлеб голодными, провалившимися глазами, могли отнять, и Мишка с Трофимом, самые богатые люди теперь, ушли обедать за станцию, в степь.
- Дай мне еще кусочек! Много, убавь. Сразу не будем есть, оставим вперед.
Ели долго и все по маленькому кусочку. В животах у обоих становилось тяжело после голодухи, тело наливалось покоем, сладкой, сытой ленью. Хотелось уснуть под солнышком, забыться, ни о чём не думать. Мишка протягивал ноги в широких лаптях, подолгу лежал с раскинутыми руками. Потом опять садился, сонно глядя на убывающий каравай, резал от него по маленькому кусочку.

***

В Ташкенте он долго ходил по базарам, ночевал под заборами, валялся около грязных арыков, думал, совсем умрет - брюшная болезнь пристала к нему: целыми днями понос мучал и кишки выворачивало наружу от гнилых подобранных яблок с персиками. Но все-таки не пропал он в тяжелые дни, вытерпел, перенес: и вошь, и грязь, и брюшную болезнь... Проел ножик с ремнем, подбирал гнилые яблоки, протягивал руку за милостыней, и все это ему надоело, опротивело: такими делами зерна не привезешь, а Мишке нужно зерно, чтобы самому посеять, хозяйство спасти...

Встал он на работу в садах у богатого сарта, встретил бузулукских мужиков и ушел с ними работать в степь. Молотил пшеницу, резал камыш, джугару, заработал два мешка пуда по четыре, два пуда отдал за провоз, проел дорогой, не желая милостыньку клянчить, и вместе с мужиками вернулся в родные края.




***

Поздней осенью, в ясный теплый денек, на маленькой станции, между Бузулуком и Самарой, остановился ташкентский поезд, Из вагонов, с вагонных площадок, попрыгали мужики. Поезд стоял недолго. Когда вагоны двинулись дальше, деловито постукивая колесами, на твердом подмороженном песочке, рядом с рельсами, горкой лежали сложенные мешки привезенного хлеба, помеченные крестиками, палочками, кривыми неровными буквами.
На двух мешках, весом пуда по три, было написано химическим карандашом: Мих. Додон.
К мешкам подошел плотный, загоревший мальчишка в большом разорванном картузе, внимательно оглядел завязки на мешках, потыкал в мешки пальцем, самодовольно раздул черные, немытые щеки…
Отсыпал Мишка возчикам зерна за подводу, побежал к сухонькому, мотающемуся старику.
- Дедушка, а наши где?
Уставился дедушка Игнатий тусклыми непонимающими глазами, обнял бороду дрожащими пальцами.
- Постой, постой, откуда ты?
Подошли две бабы, пощупали мешки на завалинке, подобрали два упавших зернышка, протяжно сказали:
- Батюшки, чего он привез!
В пустой почерневшей избе, на голой кровати, под мертвыми глазами двух икон из переднего угла лежала хворая мать.
Яшка с Федькой умерли.




Наклонился Мишка к хворой матери, тихонько сказал:
- Мама, встань, приехал я.
Испугалась и обрадовалась мать, слабо пошевелила губами:
- О, господи, Мишенька!
- Хлеба привез я, мама, тебе!

***

В качестве иллюстраций к этому посту я взял кадры из старого советского фильма, который так и назывался – «Ташкент город хлебный». Посмотреть его можно здесь:




Tags: Александр Неверов, Хлеб
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • И это тоже правда

    Мы, как-то всегда говорили, что русская кухня (до ее советского периода) очень слабо была связана с политикой. То есть приходили цари и императоры,…

  • Совесткое фуд-фото

    Мы почему-то считаем, что жанр фуд-фото родился лишь с появлением красочных журналов и каталогов. Между тем, он существовал еще с первых лет…

  • Стереть даже память о прошлом

    Приписываемая Уинстону Черчиллю фраза «Историю пишут победители» тогда еще не была произнесена. Но справедливость ее еще раз была…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments